«Так и возрождается Россия»
Схиархимадрит Илий (Ноздрев):
– Мы с отцом Валерианом давно знакомы, я сам тогда ещё в Оптиной был. Он очень начитанный. Да и сам много книг написал. Многих окормляет. Наверно, и не сосчитать, сколько у него духовных чад: как звезд на небе (Быт. 22, 17). Также и наследников скоро будет не счесть: у него сейчас уже при семерых детях – 35 внуков. Вот как он богат!
Господь на все доброе благословляет человека, но при этом каждому дано при сотворении свое собственное произволение. Человек создан свободным. Бог мог бы сделать всех людей такими, какими Ему это угодно, но если Он будет делать все без воли на то человеческой, то человек уже не будет чадом Божиим, перестанет быть собственно человеком, станет неполноценным. Бог хочет, чтобы мы развивались в свободе и любви. Отец Валериан не закопал данные ему Богом таланты. Вся его жизнь – преумножение любви.
У отца Валериана очень крепкая духовная школа: он родился в семье священника, отсидевшего на Соловках, окормлялся у отца Сергия Орлова (в постриге – иеромонаха Серафима), здесь, в Переделкино, с отцом Тихоном (Агриковым; в схиме Пантелеимоном) служил, был знаком со многими исповедниками советских времен. В наше время уже храм в память Новомучеников и исповедников Церкви Русской там, в Отрадном, построил.Отец Валериан очень деятельный и активный. Его духовная жизнь проявляется вовне, как лучи. Живет он традициями нашей Русской Православной Церкви – во многом хранит те из них, которые в советское время большевики и коммунисты пытались разорить. Так, через сохранение этих традиций, он и укрепляет веру в народе. Сколько он уже своих духовных чад рукоположил да в монастыри благословил на подвиг! Другие по его благословению и примеру создают крепкие семьи. У него бесчисленное количество духовных чад. Так и возрождается Россия.
Мудрость родителей
Священник Тихон Кречетов, сын отца Валериана:
– Сначала церковную службу ребенок просто впитывает, это потом я уже стал замечать, насколько папа живет богослужением, любит его. А так – я просто рос в семье, как травинка. Родители между собой никогда не то что не ругались – мы даже не видели, чтобы они были в чем-то несогласны друг с другом. Они всегда пребывали в гармонии.
У меня даже подростковый возраст, как мне кажется, прошел без особых протестных настроений. Хотя в детстве я много грязи нахватался. Помню, привели меня в школу из-под маминого крыла, я тогда даже слова «дурак» не знал. «Как, ты не знаешь? Мы тебе объясним», – и за две недели вся матерщина обрушилась на меня. Потом уже, осознавая, начинаешь по капле выжимать из себя всю эту скверну.
Летом мы ходили всей семьей в походы, жили в палатках, сплавлялись по реке Осетр – это на родине отца Валериана, под Зарайском. Однажды черпачок, который был в лодке на случай попадания воды, упал в воду и поплыл. А тут прошла моторка и подняла волну. Я думаю: «Утонет черпачок!» – и чертыхнулся. «Ты что?! – отец меня как на 180 градусов повернул. – Ты даже не замечаешь, что ты произнес! Значит, это слово вошло в тебя. Кого ты призываешь?» Я даже испугался – стало приходить осознание, с кем и с чем мы посредством своих слов выходим на связь.
В старших классах я увлекся восточными единоборствами, в неделю у меня было по четыре тренировки. Родители, конечно, переживали. Мудрость их проявилась в том, что они не стали препятствовать, видя, как мне всё это интересно, разрешали заниматься.
Я тогда фильмов, например, о восточных единоборствах насмотрелся. А отец пригласил ныне покойного Левана Давидовича Ронделли, доцента ВГИКА, чтобы он побеседовал с нами. Он говорил о воздействии киноискусства, как обрабатываются люди. Нас просто пленяют все эти спецэффекты, а он объяснил, как с помощью этого обольщения управляют людьми. Так, получив вразумление, начинаешь задумываться.
Потом, когда я открыл Добротолюбие, для меня померк Восток. Часто при воспитании детей – это я сужу уже по собственному опыту – возникает соблазн права вето: запретить и всё. Но мои родители этого не делали. Мы росли внутренне свободными. Папа и мама молились, и для меня в свое время всё встало на свои места.
У нас никогда не было разделения на отцов и детей. Родители могли что-то близкое мне не принимать – музыку, допустим, которую я слушал. Но я всегда знал, что они, даже если в чем-то не согласятся, поймут меня.
К нам домой приходили разные люди, кого только не было: и протестанты, и баптисты, и атеисты-коммунисты, – пусть краем уха, но мы слышали, что за дискуссии разворачиваются, какая там мощная защита веры была. Эти беседы устраивались не специально для нас, но мы впитывали и это, осознавая свою позицию.
Мне это уже в школе пригодилось – когда сказали: «Поступай в пионеры», я ответил: «Нет». Когда принимали в октябрят, тогда меня под предлогом «приболел» в школу не отпустили. Хотя потом всё равно устроили специальную линейку и всем, кто «приболел», прикололи этот значок. Я значков никогда не носил, иду по улице, курточку расстегнул, чтобы всем был виден этот яркий значок. Пришел домой, отец его сразу отцепил, сказал: «Знаешь, это дядя такой... не очень хороший. Он православных, и вообще русский народ, не любил. Когда была Первая мировая война, с радостью подчеркивал число погибших русских людей, а потом сам ещё больше расстрелял, отдавая приказы, и гнобил в тюрьмах и ссылках. И твои бабушка и дедушки пострадали...». Значок я с тех пор не надевал.
Поэтому когда встал вопрос о вступлении в пионеры, я сразу ознакомился с Уставом ВЛКСМ, где прямо было указано: «Нужно бороться с религиозными предрассудками». А если я сам верующий, как бороться? С собой? Или с отцом прикажете? Нет, мне это не подходит. Про пионеров же всегда писалось: «Пионер – младший брат комсомольца». «Нет, спасибо», – говорю. – «На тебя родители оказывают давление?» – спрашивали меня. – «Нет, я сам». – «Ну, сам так сам».
Многое мы черпали из проповедей отца. Поэтому духовные чада, я думаю, слышали от него не меньше, чем мы. Когда я уже в студенческие годы стал петь на клиросе, начал как-то особенно вникать в нашу отрадненскую службу, мирную такую... Это все само по себе тебя напитывало, направляло. Я помню, один батюшка приехал и говорит: «Как у вас в Отрадном здесь хорошо. Стоишь, млеешь. Никто не спешит». Это все остается просто в сердце человека и хранит его.
Молитвы родительские, конечно, тоже берегли. Я сейчас, бывает, скажу кому-нибудь, кто пришел на исповедь: по-христиански жить надо вот так. Человек решительный, перекрестится – и в бой! Начинает стараться по заповедям жить, и тут же на него так всё восстает! Рушиться всё начинает. И тут понимаешь, что меня-то родительские молитвы хранили, не по своим заслугам я был свободен и оставался невредим. А каково тем, у кого нет этого тыла.
По плодам их узнаете их (Мф. 7, 16). Каждый из нас, братьев и сестер, шел по жизни своим путем, но главное, что мы, слава Богу, в Церкви. Двое из нас священники, одна сестра – матушка. Для нас всегда родительское слово было законом. Старались в каких-то важных вопросах быть в полном послушании: родители сказали, значит, так и будет.
Сейчас уже видимся с батюшкой совсем мало. Он в разъездах, я иной раз до полуночи могу не выходить из храма, исповедовать. Но всё-таки знаешь, что всегда можешь прийти к отцу, если возникнет сложный духовный вопрос, и получить вразумление, укрепление, утешение.
«На первом месте для отца всегда было священническое служение»
Протоиерей Федор Кречетов, сын отца Валериана:
– Отец для нас, детей, всегда был примером. В моих глазах он был образом идеального пастыря. Потом уже, когда мы выросли, сами приняли сан и стали главами семейств, стали понимать, как это трудно – среди забот и попечений о духовных чадах, неся всю тяжесть священнической ответственности, своих не упускать.
В фильме, который сейчас сняли к юбилею – «Любовь не ищет своего» – мама сказала: «Вы же видите, батюшка ни себе, ни семье не принадлежит». В субботу-воскресенье он на службе, в будни мы были на учебе. Отец служил в Отрадном, мы жили в Москве. Бывало, приедет домой поздно, а иногда днем, но вставал-то он очень рано, с ним начинаешь говорить, а он говорит: «Мне надо бы прилечь», – отвечает-отвечает и засыпает.
Но сам его приезд всегда был большой радостью. Девочки ему тапочки несли, мы все тут же собирались, пытаясь окружить его заботой.
На первом месте для отца всегда было священническое служение.
Единственное время, которое было отдано, как правило, полностью нам, – отпуск. Тогда мы всей семьей выезжали на природу. Рыбачили вместе с отцом. Папа вырос на берегу реки. Он всегда – это даже внешне заметно – лучше себя чувствует в сельской местности, чем в городе. Нам он тоже старался привить любовь к земле и ещё интерес ко всяким практическим навыкам, чтобы мы были чем-нибудь заняты.
Я с самого детства глубоко прочувствовал такое духовное понятие, как смирение – это когда тебя невозможно обидеть. Настраиваешь себя так, что ты хуже всех, – и тебя уже ничто не может задеть. Помню, братья заспорили и ругались между собой, а я подошел: «Если вам надо кого-то ругать, то поругайтесь на меня», – они и перестали. Во всех спорных вопросах папа говорил: «У кого больше смирения, тот пусть и уступит». «У Васьки смирение!» – однажды закричала сестрёнка. Тот, конечно, польщенный, какую-то игрушку и отпустил.
Все эти духовные установки на терпение, послушание, смирение, покаяние были заложены в нас с малых лет. Детской душой все это легко усваивается. Человеку, воцерковляющемуся в сознательном возрасте, если с детства он и понятия ни о чем таком не имел, гораздо сложнее потом бывает воспринять всё это.
Наказывал нас отец, только когда были совсем маленькими, ничего ещё не осознающими, и то я помню, что такое было только один раз. Вразумлял всегда уже спустя какое-то время после детской драки, например. Вечером, когда мы уже помолились перед отходом ко сну.
Из детства мне почему-то запомнился такой случай. Однажды мы со старшим братом Андреем уже буквально выходили, идя в школу на экзамены, он был в 10-м классе, а я в 8-м, и отец нас благословил: «Благословляю вас получить по пятерке!» И мы действительно получили по пятерке! Брат по литературе, а я по геометрии. Меня тогда поразила сила его священнического благословения. Но такое бывало нечасто.
Больше, конечно, с нами мама занималась. Бабушка ей помогала. Дома всегда была очень мирная атмосфера. Много читали вслух. Во время еды мама быстро поест – и читает нам вслух жития святых. Что-то и из классики читали: Пушкина, Диккенса, Гоголя, хорошие детские книги – «Малыш и Карлсон», «Папа, мама и 8 детей», «Маленький лорд Фаунтлерой». Мог кто-то и из нас, детей, подменять её.
Праздники, помню, все в кругу семьи отмечали. Ёлка у нас всегда появлялась на Рождество, а не на Новый год. На Прощеное воскресенье мы все вместе собирались, и было заговенье на блинах, а потом, перед тем как разойтись, кланялись друг другу в ноги и просили прощения. С детства мы постились. Пасху, разумеется, все вместе праздновали.
На праздники дома всегда было пение – папа акафисты пел о преподобных Серафиме Саровском и Сергии Радонежском, о Валааме и Афоне и т.д. Это производило очень сильное впечатление. Начальное музыкальное образование в нашей семье получили все дети, у нас была учительница по фортепиано. Но только я окончил ещё и пятилетнюю музыкальную школу по классу флейты.
В доме у нас всегда было много интересных людей. Бывали баптисты, исследователи парапсихологии, интересно было послушать, как отец с ними говорил. Тем более если собирался собор отцов: так, помню, оказались у нас дома ещё и протоиереи Владимир Воробьев и Александр Салтыков, и тут пришел человек, который был атеистом... Вот отцы втроем с ними и разговаривали, и было очень интересно и поучительно.
Но бывали и глубоко верующие люди, многие из ВГИКа. Например, Николай Николаевич Третьяков, Леван Давидович Рондели и др. Они и с нами иногда устраивали беседы.
Приезжали и издалека. Я потом, когда служил в армии и попал на Украину, в увольнении побывал у знакомых отца под Житомиром.
Со многими духовными наставниками папа, конечно, общался без нас. Но и нас иногда брал, допустим, к отцу Николаю Гурьянову. Мне запомнилось, что в присутствии старца ничего греховного в тебе просто не могло появиться, даже в мыслях. Там душа ощущает такой духовный аромат, который хочется поглубже вдохнуть в себя, напитаться им. Однажды, помню, батюшка Николай сидит и вдруг сказал: «Какие вы счастливые, вы будете жить вечно».
Отец очень благоговейно относился к старцу. Почему, я думаю, батюшка Николай избрал его, чтобы причащаться, потому что отец никогда не привносил ничего своего. Бережно охранял отца Николая. Например, чтобы взять с собой кого-то из нас, детей, – что бывало редко, я всего два раза был на Залите, – он всегда заранее спрашивал у батюшки, а отец Николай уже решал: «Можно», – говорил. Или: «Нет».
Отец всегда убеждал примером. В детстве я не думал о служении, что буду и сам служить в Церкви. Но, сколько себя помню, мы каждую неделю и на всех главных праздниках, которые не совпадали с учебой, были в храме. Неизбежно формировалось какое-то привыкание. Обязательно должен у человека произойти какой-то внутренний перелом, когда ты уже сознательно и ответственно выберешь веру и служение.
Отец говорил: быть священником – это служение, надо, чтобы ещё и профессия была. Поэтому я поступил в институт. Потом служил в армии. Мой друг, также сын священника, ныне уже сам священник, отец Иоанн Борисов, – мы вместе поступали в Московский автомобильно-дорожный институт, и он точно также был призван, – уже отслужив в армии, пошел в семинарию. И вот он мне предлагал поступать за компанию, но я тогда ещё не созрел.
А вот уже спустя год после армии я прочитал книгу «Старец Силуан», и мне внезапно реальность духовной жизни уже совершенно по-другому открылась. Раньше я просто жил внутри церковной традиции, формировался, но многого ещё не осознавал. А тут я вдруг понял смысл и свою ответственность за то, сколько я всего с детства от Бога получил. Как я мог после этого идти работать инженером?
Хотя отец Валериан благословил закончить учебу в институте: «Мало ли, вдруг ты передумаешь? Испытай себя до конца. Призвание есть призвание: если оно у тебя действительно есть, никуда ты от него не денешься».
Отец наставлял, что самое сложное – это пастырское служение, именно окормление людей. А ещё он давал четкую установку: «Никогда не спешить. В алтаре – ни в коем случае. Все делай благоговейно. Когда ты службу совершаешь, как только ты дернешься, может что-то произойти». Действительно, жизнь потом убеждала: если человек порывистый по характеру или просто по неопытности торопится в алтаре, всегда что-то происходит.
Отец учил благоговению и смирению, а если с благоговением и смирением службу совершать, то это внешне и выражается, в частности, в неспешности. Мы знаем, что святые никогда не спешили. Даже когда обстоятельства требовали быстрой реакции, не суетились. Также и старцы. Человек, ходящий перед Богом, уповающий на Него, спокоен. Это можно только на опыте ощутить: если ты с Богом, то уверен, что всегда всё будет хорошо.
Отец очень многое нам дал, но дальше уже надо каждому самому идти за Господом, нести свой крест.
Источник: Православие.ру